Институт Инновационного Проектирования | Э. О. Уилсон "КОНСИЛИЕНС: ОДИН ЗА ВСЕХ И ВСЕ ЗА ОДНОГО"
 
Гл
Пс
Кс
 
Изобретателями не рождаются, ими становятся
МЕНЮ
 
   
Р’РҐРћР”
 
Пароль
ОПРОС
 
 
    Слышали ли Вы о ТРИЗ?

    Хотел бы изучить.:
    Нет, не слышал.:
    ТРИЗ умер...:
    Я изучаю ТРИЗ.:
    Я изучил, изучаю и применяю ТРИЗ для решения задач.:

 
ПОИСК
 
 



 


Все системы оплаты на сайте








ИННОВАЦИОННОЕ ОБРАЗОВАНИЕ
сертификация инноваторов
инновационные технологии
БИБЛИОТЕКА ИЗОБРЕТАТЕЛЯ
Это интересно
ПРОДУКЦИЯ
 

 


Инновационное
обучение

Об авторе

Отзывы
участников

Программа
обучения

Вопрос
Ю.Саламатову

Поступить на обучение

Общественное
объединение



Молодому инноватору

FAQ
 

Сертификация
специалистов

Примеры заданий

Заявка на
сертификацию

Аттестационная
комиссия

Список
аттестованных
инноваторов

Инновационное
проектирование

О компании

Клиенты

Образцы проектов

Заявка
на проект

Семинары

Экспертиза проектов

   

Книги и статьи Ю.Саламатова

Теория Решения Изобретательских Задач

Развитие Творческого Воображения

ТРИЗ в нетехнических областях

Инновации 
в жизни науке и технике

Книги по теории творчества

Архивариус РТВ-ТРИЗ-ФСА

Научная Фантастика
 
 
Статьи о патентовани
   

Наука и Техника

Политика

Экономика

Изобретательские блоги 

Юмор 
 
Полигон задач

ТРИЗ в виртуальном мире
медиатехнологий
       

Книги для
инноваторов

CD/DVD видеокурсы для инноваторов

Програмное обеспечение
инноваторов

Покупка
товаров

Отзывы о
товарах
           

Э. О. Уилсон "КОНСИЛИЕНС: ОДИН ЗА ВСЕХ И ВСЕ ЗА ОДНОГО"

 
Беседа с Эдвардом О. Уилсоном (интервью «Atlantic Unbound» от 18 марта 1998 г.)

(Перевод А. Протопопова, М. Потапова)

«Довольно!» – восклицает Эдвард О. Уилсон с доброй половины страниц своей новой книги «Консилиенс: Объединение знаний»[1]. «Век разногласий – эти затянувшиеся в истории западной мысли «бои под Верденом и на Сомме»[2] – пришёл к концу своего изнурительного течения, а войны культур – только надоевшая старая игра. Настало время объявить перемирие и создать союз». Этот союз, как пишет Уилсон, должен быть заключён между естественными и гуманитарными науками, по его ощущению – двумя царствами знаний, которые пока не находят общего языка, хотя все задают одни и те же вопросы: «Кто мы?» «Откуда мы?» «Как решить, куда идти?»
Цель Уилсона в «Консилиенсе» состоит в том, чтобы донести до сознания читателей мысль о необходимости завершить то, что начали еще несколько веков назад великие мыслители эпохи Просвещения: консолидировать всё знание путём соединения главных ветвей познания. Это – очень высокая цель, как ни прикидывай, но Уилсон утверждает, что отказ от попытки достичь ее, другими словами, – капитуляция перед якобы недоступной пониманию сложностью мира во всех его разнообразных проявлениях – «это белый флаг мирского интеллектуала, ленивого модерниста, эквивалент Воли Господней».
«Консилиенс» без сомнения вызовет полемику, особенно в эпоху, когда поиск абсолютных ценностей вышел из моды. Но, как показано в мартовской колонке редактора «TheAtlantic», пример Уилсона – живое доказательство того, что естественные и гуманитарные науки могут слиться, а сам он приветствует полемику, которую «Консилиенс» должен вызвать. Полемика, в конце концов, означает обмен мнениями, а это, в свою очередь, может заставить тех, кто работает в науках и гуманитарных дисциплинах, по-новому относиться друг к другу. Философ Ричард Рорти уже придал гласности свои возражения по основной посылке «Консилиенса» в статье под названием «Против Объединения» в зимнем, 1998 года, выпуске «TheWilsonQuarterly». Без сомнения, этому искушению поддадутся вскоре и многие другие.


Недавно Уилсон побеседовал с обозревателем «AtlanticUnbound» Тоби Лестером.

Примечания переводчиков:
[1] Оригинальное название – «Consilience: TheUnityofKnowledge». Термин «con`silience» – английский неологизм, не имеющий русского эквивалента; создан философом Уильямом Уэвеллом в 1840 г. из латинской кальки («consilere» = con- + salire) с английского идиоматического выражения «прыганье вместе» («jumpingtogether»), означающего некие согласованные действия; применяется в смысле междисциплинарной конвергенции, совпадения умозаключений, выведенных из обобщения разных классов явлений.


[2] Обращение к событиям Первой Мировой войны, когда в ходе затяжной 10-ти месячной операции 1916 г. – «верденской мясорубки» – продвижение немцев на г. Верден было остановлено контрнаступлением англичан и французов на р. Сомме.

Тоби Лестер: Вы изучаете и описываете, помимо прочего, муравьёв, организацию сообществ животных, человеческую природу и экологический контроль над планетой. Как вы обрели такую широту научных интересов?
Эдвард Уилсон: Я достиг этого благодаря тому, что с самого отрочества был натуралистом. Я рано понял, что существуют два вида биологов. Первая группа включает тех, кто выбирает проблему, над которой работать, а затем выискивает идеальный организм для ее решения. Часто это хороший способ получить Нобелевскую премию. Другой путь состоит в том, чтобы выбрать группу организмов и посвятить ей свою жизнь. Многое из того, что я сделал, пройдя последовательно от изучения муравьёв к изучению социального поведения животных, оттуда – к изучению социального поведения человека, а далее – к биоразнообразию и его сохранению, – все это стало результатом второго подхода. Я был на старшем курсе высшей школы, когда решил, что хочу в качестве карьеры выбрать работу с муравьями. Я прямо-таки влюбился в них, и никогда не пожалел об этом.
ТЛ: Что вы думаете насчёт реакции философа Ричарда Рорти на «Консилиенс», опубликованной в последнем выпуске «WilsonQuarterly»? Принимаете ли вы его аргумент, что, пользуясь мозгами и принимая решения о своих действиях, мы нуждаемся в знании о том, как мозги функционируют не в большей мере, чем в знании о том, как работает собственно «железо» при пользовании компьютерной программой?
ЭУ: Нет, я не принимаю этот аргумент. Противопоставление программного обеспечения и аппаратных средств при рассмотрении сущности человека и отношений между естественными и гуманитарными науками, по меньшей мере, устарело. Это большое упрощенчество и заблуждение в свете того, что мы знаем сегодня о нейробиологии и эволюционной биологии. Мы теперь знаем, что не существует внешней силы, которая спроектировала «аппаратуру» нашего мозга и использует ее теперь для программирования желательных мыслей и действий; напротив, «аппаратура» самостоятельно эволюционировала, приобретя способность усваивать информацию и генерировать такие формы социальных отношений, которые позволяют нам максимизировать шансы на выживание и воспроизводство. В результате эволюции по законам естественного отбора наш мозг подыскивает и выбирает определенные программы; степень же успешности этих программ, в свою очередь, определяет – через многие поколения – устройство мозга и, таким образом, оказывает влияние на сами принятые программы.
ТЛ: Рорти говорит, что знание о том, что мы есть, не помогает нам прийти в согласие с самими собой. Вы же, напротив, считаете, что помогает.
ЭУ: Да, именно так. Буквально каждому атому нашего существа. Наши тела в совершенстве подогнаны более чем миллиардом лет эволюции для жизни в конкретной физической среде – атмосфере, условиях водной обеспеченности, pH и т.д., и подобным же образом наши мозги подогнаны для существования в узких рамках социальной среды и для адаптивного реагирования на физическую среду. Все более проясняются разнообразные «эпигенетические правила», т.е., наследственные предрасположенности в нашем умственном развитии. Я уверен, что это будет главной темой будущих исследований – как в науке, так и в гуманитарных дисциплинах.
ТЛ: Рорти замечает, что хотя и вполне возможно с некоторых позиций объяснить, как всё в природе работает, но «существует много дел, которые нам надо сделать помимо того, чтобы докапываться до понимания сущности вещей». Согласны ли Вы с этим? Скажем, нужно ли музыкантам знать что-либо о клеточной биологии или о квантовой физике?
ЭУ: Нет. Музыкантам и людям других творческих профессий не нужна наука для того, чтобы создавать или исполнять произведения. Я думаю, Рорти не уловил моей позиции. Искусство – занятие, очень отличающееся от науки, которая ищет эмпирическое знание о материальной жизни людей, включая то, почему и как мы творим. Творческие искусства, как всякая деятельность по передаче эстетического и эмоционального опыта непосредственно от одного к другому с помощью всех чувственных модальностей – есть результат индивидуальной интуиции и творческих способностей. Я верю, что мы можем понять эту интуицию и творческие способности, глубже познав материальные основы человеческой сущности. То, каким именно образом мы реагируем на красоту и творчество, предопределено лежащими в ее основе эпигенетическими правилами, и знание о том, что они собой представляют, без сомнения поможет нам в истолковании творческих искусств. Но это не повлечёт за собой появление нового Пикассо или Бетховена. Такое случается в результате интуитивного опыта и творческого гения, и представляет собой форму передачи информации, которая не требует причинно-следственных объяснений. Так что, как мне думается, в этом смысле я согласен с Рорти.
ТЛ: Философы и ученые-общественники не в восторге от вашей оценки их деятельности, приведенной в Вашей книге.
ЭУ: Я ожидаю серьезной оппозиции. Если ее не будет, то я буду разочарован. Я стараюсь перевести разговор в другую плоскость и говорю социологам, что они давно упустили время, им поздно начинать поиски основополагающей дисциплины по примеру естественных наук, зарядившихся энергией для своих впечатляющих успехов. Я спрашиваю: «Чего вы ждете?». Напрашивающиеся основополагающие дисциплины в этом деле уже разведываются, в основном – биологическими науками: неврологией, эволюционной биологией, поведенческой генетикой и экологией. Именно здесь социологи могли бы почерпнуть как глубины, так, возможно, и начатков значительно большей прогностической ценности, чем та, которой они довольствовались доселе. При этом они тоже располагают многим, что могут привнести в общее дело.
Я отношусь вполне уважительно к личностям философов; даже среди ныне живущих есть без преувеличения блестящие умы. Но я нахожу, что звезда философии закатывается, а сами философы претерпевают метаморфоз в своей деятельности и приобщаются к дисциплинам иным, чем те, которые обычно относят к классической философии. Если сегодня посмотреть на работу наиболее активных философов, то обнаружится, что они разделились примерно на три класса. Некоторые – Дэниел Деннетт, а также Патриция и Поль Черчланд, к примеру – теоретики нейрофизиологии. Я не думаю, что их оскорбило бы это звание. Ведь это то, кем они реально стали. Их иногда называют «нейрофилософами», но в действительности они – именно теоретики нейрофизиологии. Вторая категория включает в себя интеллектуальных историков. Большая часть людей, которые называют себя философами, на деле – интеллектуальные историки, и они очень хороши в этом амплуа. Третий класс включает в себя тех, кого можно назвать критиками или публичными философами, в том числе, этическими. Они берут известное из науки и случаи из истории и пытаются вынести мудрое суждение о публичной политике и социальном поведении.
Главным занятием философии всегда было удивляться нашему незнанию и рассуждать об ограниченности способности к познанию. Конечно, верно то, что объем нашего незнания огромен, но шаг за шагом незнание отступает, и лучший метод узнать неизвестное – это использовать методы естественных наук. Так что нет ничего неожиданного в том, что некоторые из наиболее творческих умов в философии тяготеют к науке как главному способу интеллектуальной деятельности.
Совсем скоро мы получим карты геномов и человеческие клоны. Мы начинаем понимать, как можно изменить климат Земли. Мы учимся управлять памятью, эмоциями и даже процессом старения. Безусловно, все это даст философам богатую пищу для размышлений.
Действительно, это огромное поле для них, но чем более философы будут преуспевать в различных сферах действительности, тем менее люди будут склонны называть их философами. Мы будем называть их как-нибудь иначе, как-нибудь столь же достойно и благородно, как их называли на протяжении многих веков.
ТЛ: В своей книге «Консилиенс» вы вновь и вновь выражаете беспокойство по поводу научной грамотности в нашей стране.
ЭУ: Да, это так. Не смотря на научную революцию и на тот факт, что триумф индустриальных стран в большой степени основан на науке и ее вкладе в технологию, общественность в целом продолжает оставаться научно не просвещенной. И это, по широкому признанию, является ключевой проблемой американского образования.
Но как же лучше исправить такое положение дел? Полагаю, что нужно начать с учителей. По-настоящему хороший учитель может донести до студентов – на примере и на деле – в поле, в лаборатории – настоящую любовь к науке. А другой путь обучения науке, которому я следую в течение последних сорока лет преподавания в Гарварде, состоит в обучении «сверху вниз», чтобы изучаемый предмет воспринимался как практически значимый.
Я хочу этим сказать, что вы не можете начинать с понятий типа исчисления или аналитической геометрии. Они, конечно, должны быть изучены, но не говорите студентам, что они должны разобраться с этими темами до того, как будут в состоянии усваивать науку вообще. Начните «сверху», особенно на начальных курсах, – с главных тем, означающих что-то важное и непосредственно касающееся людей. Например: «Что такое жизнь?» «В чем смысл жизни?» «В чем смысл половых отношений?» «Почему мы должны умереть?» «В чем смысл старения?» И так далее. Когда же вы завладели вниманием аудитории, вы разбиваете эти глобальные вопросы на ряд вспомогательных, требующих научного рассмотрения.
В Гарварде я обнаружил, что могу набрать матофобов («матофобия» – боязнь математики – прим. перев.) и мало интересующихся наукой студентов и, посредством рассмотрения такого вопроса как значение секса с последующим дроблением его на более частные, получить вскоре целый курс из людей, способных выводить основные уравнения из элементарных принципов популяционной генетики и обстоятельно рассуждать о химических основах генетического кода. Если бы я начинал преподавание другим образом, а именно – снизу вверх, то думаю, растерял бы половину курса за первую же пару недель. Таким образом, существует один надежный способ привить интерес к науке: сделать ее непосредственно затрагивающей каждого и увлекательной и двигаться в процессе обучения сверху вниз, касаясь вопросов, которые реально волнуют студентов и которые они интуитивно понимают с самого начала.
ТЛ: В конце своей книги «Консилиенс» Вы вводите обозначение того, в кого, как Вы надеетесь, мы не превратимся – Homo proteus, или «человек формопреобразующий». Не могли бы Вы немного пофантазировать о том, на кого мы станем похожи через несколько столетий? Превратимся ли мы во что-то, отличное от сегодняшнего?
ЭУ: Нет, я так не думаю. Речь идет о том, что я называю в конце книги «экзистенциальным консерватизмом». Я думаю, что на такой продолжительный период, какой мы с вами только можем вообразить – много поколений и столетий – человечество стабилизируется. Я не имею в виду стагнацию, а именно стабилизацию. Люди должны признать, что человеческая природа – это наша сущность, подразумевая под «человеческой природой» набор врожденных эпигенетических правил, которые управляют нашим поведением. Я думаю, что мы придем к пониманию, что получили столь необыкновенно богатое и драгоценное наследство, что на долгое-долгое время вперед мы не захотим ничего менять. Мы будем верны нашей человеческой сущности.
Вероятно, в течение ближайшего столетия, которое я хотел бы назвать «веком окружающей среды», мы поймем, что должны содержать наш дом в порядке, что должны привести население в соответствие с ресурсами этого мира и его физической средой. Я надеюсь, что мы уменьшим число тех научно-технологических «протезов», в которых ныне мы ежедневно нуждаемся, чтобы уберечь цивилизацию от крушения. Как только человеческое население снизится до приемлемого уровня, в мире появится больше места для открытых пространств, диких уголков и длительного существования природной флоры и фауны, а это, в свой черед, позволит нам сохранять все разнообразие жизни и даже способствовать его росту. Это разнообразие станет постоянным источником огромного количества знания и удовольствия. Это позволит человеческим способностям быть открытыми к миру. Я убежден, что наши мозги эволюционировали не для того, чтобы попасть в заточение городской жизни и виртуальной реальности, пусть даже весьма хитро сплетенных.
Я думаю, что мы будем двигаться ко всё большему научно-технологическому совершенству, но сомневаюсь, что всерьез посвятим много времени такой, например, проблеме как колонизация космоса. Это совершенство, скорее, приведет к большей миниатюризации в наших технологиях и ко всё более эффективному использованию энергетических систем. Достижение этой цели – испытание наших возможностей и, настолько же, – необходимость в деле выживания человека.
Мы не можем предсказать, к какой политической системе мы, в конце концов, придем – сохранится ли национально-племенная структура или установится единый мир. Никто этого не знает. Но, несомненно, будущее науки и творческих искусств не имеет предела. И я подчеркиваю эту последнюю мысль, потому что один из сценариев, которого люди боятся больше всего – стагнация человечества. Я не верю, что застой настанет, даже если мы задержимся на этой планете еще на нескольких столетий.
ТЛ: Возможно ли, что человек в процессе эволюции станет кем-то другим, не человеком?
ЭУ: Я думаю, что сегодня на этот вопрос нельзя ответить, разве что предположить, что в течение обозримого будущего мы будем держаться того, что имеем, и того, каковы мы есть. Если Вы помните, в последней главе «Консилиенса» я рассматриваю будущую человеческую эволюцию, и предвижу лишь единственное направленное эволюционное изменение – это избавление от генетических болезней. Я думаю, это может свершиться уже в ближайшем будущем. И, кроме того, будет происходить гомогенизация – выравнивание генофонда, смешение рас. Я не вижу, как этого избежать. Более того, я думаю, что это, на самом деле, желательно. Так что – вот, к чему мы направляемся: гомогенизация и устранение вредных генов. Но я хочу подчеркнуть, что мы только подступаемся к изучению природы человека в систематическом, физическом, причинно-следственном аспектах. Понимание того, куда мы идем, зависит от того, что и сколько мы узнаем о фундаментальных основах нашей собственной природы.
ТЛ: Какими областями научного знания Вы порекомендовали бы заняться сегодняшним молодым?
ЭУ: Я бы обратился к важнейшим, неизведанным доселе, областям; по крайней мере, это совет для тех, кто собирается заниматься наукой профессионально. Одна из моих любимых областей, которой я занялся бы, если бы мог начать все с начала, – это микробиология, особенно экология микробов: разнообразие микроорганизмов, их экология, изучение того огромного воздействия, которое они оказывают на планету. Кроме того, есть такая неуклонно развивающаяся область, как нейробиология; замечательно было бы вступить в нее. Она сейчас набирает обороты, и – подобно ситуации в молекулярной биологии в 1950-ых – даже после того, как многое сделано, перспективы для открытий и «экспансии» на следующие несколько десятилетий все еще просто огромны. Еще я хотел бы сказать, что сегодня важнейшей областью приложения молодых сил является биология развития, объясняющая, как сложные организмы и их органы «скомпонованы» и приведены в состояние нормального функционирования и развития. Это необходимо, например, в изучении рака. Наконец, я указал бы также на экологию сообществ: изучение того, как экосистемы устроены и что удерживает их на конкретных уровнях разнообразия и производительности. Вопросы, на которые здесь нужно искать ответы, таковы: «Что такое природная экосистема?» «Что случается с ней, когда она изменена искусственно?» «Как складывается природная экосистема, наподобие тропического леса в Новой Гвинее или олиготрофного озера в Канаде?» «Как виды встраивались в нее, какие из них оказались способными сожительствовать, какие сочетания и процессы должны были быть задействованы при формировании сообществ этих экосистем, чтобы обеспечить их самоподдержание?» Мы имеем смутные представления обо всем этом, и хотя относительно много знаем о взаимодействии видов в сочетании пар, троек, четверок, но большая часть экологии сообществ попросту не изучена. Это – огромное поле познания для будущего.
ТЛ: Редко встретишь ученого, который бы столь же мастерски владел пером и был бы таким же ярким и убедительным писателем, как Вы. Заложен ли в Вас писательский талант природой? Оказали ли на Вас влияние другие авторы – ученые, литераторы или кто-то еще?
ЭУ: Писать мне было легко всегда – начиная с начальной школы – и гораздо легче, чем познавать азы математики! На меня больше всего повлияли в мои ранние годы писатели, которые обратились к моей юной душе с разговором о мятежном духе и приключениях: Синклер Льюис, Джек Лондон и Филип Вили. Я считаю, что влияние самых первых прочитанных книг и их авторов невозможно переоценить.
ТЛ: По всей видимости, Вы чрезвычайно много читаете. Как Вам удается на таком высоком уровне разбираться в столь многих и самых разнообразных дисциплинах?
ЭУ: Что ж, я – «трудоголик» и просто маниакальный читатель. В этом все дело. А кроме всего прочего, я тружусь сейчас над монографией, охватывающей около двадцати процентов видов муравьев Западного полушария, сохраняя верность моей пожизненной страсти. Я классифицирую, иллюстрирую и собираю все, что известно приблизительно о 650-ти видах муравьев. Я сделал уже более 5000 рисунков. Это приносит мне внутреннее удовлетворение. Это – профессия, которая превратилась в самое любимое занятие. Так что, именно это я только и делаю – читаю и тружусь – почти все свое время.
И я обнаружил, что чем больше я размышляю о взаимоотношениях разных дисциплин, тем более интересными гранями оборачиваются отдельные проблемы, которые, в противном случае, были бы лишь разрозненными фрагментами, рассыпанными по книгам и журналам. Когда Вы в состоянии соединить их, картина становится намного интересней. В течение десяти лет, пока я выстраивал свою книгу, я любил читать статьи в академических журналах по предметам, раскиданным от нейробиологии до … истории музыки, причем с таким удовольствием, какого, как мне кажется, просто не мог испытывать прежде. Короче говоря, я осознал, что «консилиенс», или «объединение знаний», – это моя вторая натура, склад моего ума.
ТЛ: Если бы Вас следовало помнить, занеся в пантеон науки, за единственную сделанную Вами вещь, то что это за вещь?
ЭУ: Это все равно, что расспрашивать, кого из детей ты больше любишь! Тот же вопрос можно сформулировать по-другому: «Если бы Вам пришлось отречься от всего, что Вы сделали, за исключением одной вещи, то что это за вещь?» Мой ответ: Я не отрекусь ни от чего!


Записаться на тренинг ТРИЗ по развитию творческого, сильного мышления от Мастера ТРИЗ Ю.Саламатова >>>

Новости RSSНовости в формате RSS

Статьи RSSСтатьи в формате RSS

Рейтинг – 720 голосов


Главная » Это интересно » ТРИЗ в виртуальном мире медиатехнологий » Э. О. Уилсон "КОНСИЛИЕНС: ОДИН ЗА ВСЕХ И ВСЕ ЗА ОДНОГО"
© Институт Инновационного Проектирования, 1989-2015, 660018, г. Красноярск,
ул. Д.Бедного, 11-10, e-mail
ysal@triz-guide.com, info@triz-guide.com
 
 

 

Хочешь найти работу? Jooble